Очень хочется написать жаловательное письмо в некие мифические высшие инстанции. Но мне тупо не на что жаловаться - 1, 2 - это как писать письмо на деревню дедушке. ))
Меня повышают в работе, меня зовут на свидания, мне есть, с кем спать по ночам, у меня многа друзей, я отлично съездила в Киев. и.
Не знаю, что-то в этом всем меня вымораживает.

Съездила в Киев, там очень, очень красиво, даже как-то болезненно. И воздух там прозрачней, и трава пока зеленее, и небо больше. И надувной матрас все время приходится подкачивать.

Ты себе не представляешь, насколько мне стало легче.
И после этих слов тоже.

Отложим этот разговор на завтра.
Отложим эту встречу до следующего года.
Мы никогда не увидимся "после". Мы никогда не встретимся "до".
Ты же знаешь, если я улыбаюсь тебе, то это та самая вежливая улыбка, после которой обычно ничего не случается "вдруг". Это последняя осень.

Омайгад, отец нашел какие-то записи мои, про него.
Теперь собирается писать мне письма по электронке.
Гг.

Нет, это очень круто, конечно, было прокатиться пару км на новеньком, вкусно пахнущем новой машинкой вольво с белым кожаным салоном,
но в следующий раз мои ночальнеги пойдут лесом, когда им вздумается отправить меня на моих двоих в этот ебанный Обухов-volvo с этими ебанными печатями за 4 км от МКАДА по Киевскому. Лес как раз по дороге, пущай сами туда катаются.

"через минуту я открою дверь, но винтовка все еще в моих руках" (с)

Взять грязный синий-синий катамаран, заплыть на середину грязной чертановской лужи, целоваться и слушать демонический хохот селезня.
А мне понравилось.

Товарищи, покормите этих тварей, мне уже просто интересно, чо из них вырастет )

Все раньше было иначе. Я начинала с другими людьми. Я начиналась с другими людьми. Подписывалась на одних, другие подписывались на меня, кого-то я сюда силком притащила, первая сетевая любоффь длиной в полгода и все такое прочее, ощущение мира вокруг обостряется по нарастающей, и я пишу больше и больше, все лучше и лучше.
Осмысленней?
Это не важно. Но если бы кто-то посмотрел мне тогда в глаза, он не нашел бы в них мое я сегодня. Почти два разных человека.
Потом срыв и пустота, на целое лето. Первая жизненная ломка - все до этого подобное проходило сквозь меня, возможно, у меня не было тогда желания осознавать. Я росла каменной. Спокойной, хотя и эмоционально-грустной. Отрешенной. У меня было все, что я хочу, и не было стимула что-то серьезно менять. Я тонула в болоте, захлебывалась и не могла выбраться.

А потом отец получает микроинфаркт и я впервые начинаю бояться.
Он сидит на ободранном донельзя котами кресле и кормит своих духов огненной водой. Разговаривает с ними и плачет. Мой мертвый дед, мой мертвый брат грозят ему пальцем из угла - посреди дня, прямо после обеда, все ходят мимо по своим делам - на кухню и с кухни, сидят, пытаются смотреть телевизор,
и вдруг отец начинает громко ругаться и с ужасом смотреть куда-то поверх наших плеч.
Он говорит, и говорит, а потом затихает и слушает. От него несет перегаром и безумием. Этот запах впечатался мне в память навсегда, как то, что сопровождало мое взросление. Я ненавижу этот запах, он напоминает мне о моем бессилии.
А потом, стараясь задобрить своих духов, стараясь заставить их замолчать, он пьет и пьет, до тех пор, пока сердечно-сосудистая система не сдает и он понимает, что все.
Это конец.
Он не будет жить больше.
Он лежит на носилках, врачи из реанимации суетятся вокруг с каменным лицами, грудную клетку изнутри выламывает, взламывает сдающее сердце, а он видит, как Сатана подходит к нему с изголовья и предлагает пойти вместе с ним.
Он остается жить.
Со временем взгляд его станет почти нормальным - почти, потому что навсегда в зрачках впечатывается болезнь. Духи не оставили его, они просто молчат.
Он ничего не помнит - не помнит даже того, как я в лютый мороз привозила ему вещи в кардиологическое отделение.

А потом отец приводит моего брата-героинщика домой, жить. И заодно своего дядю алкоголика.
И дом, опустевший, проветрившийся за два месяца, снова переполнен запахом моего бессилия.
Они заставляют наш бывший когда-то семейным стол посудой, газетами, бутылками, всяким хламом и мусором, и воздух густеет прямо на глазах, через него невозможно двигаться, им невозможно дышать. Это грязь. Это на самом деле грязь.
Когда он кричит и зовет меня, моя старшая сестра запирается с дочерью в комнате и не желает мне помочь. Она говорит, что иначе просто убьет его, а я понимаю, что я осталась одна.
А потом моя сестра переезжает и я остаюсь одна. Мамы рядом нет - она целыми днями на работе и не хочет приходить домой.
Я не могу так жить. Я не хочу так жить, я жила так семнадцать лет, именно так, и я просто мысленно прокручиваю в голове кадры его смерти.
Я подсыпаю яд.
Он мне доверяет.
Я выпихиваю его из окна.
Он мне доверяет.
Я жду его смерти.
Он мне доверяет.
Он не знает, что именно в те дни я научилась ненавидеть.
Ненависть - это не ярость. Не аффект. И не гнев. И даже не желание убить человека. Это холодное желание уничтожить помеху.
Для тебя это становится просто вещью. Еще одной стеной, которую нужно сломать.


А потом я однажды в семь утра открываю дверь брату под кайфом и его глаза абсолютно черные и пустые от расширившихся зрачков. Он стоит в проеме и смотрит на меня сверху вниз. Он выше меня на полторы головы. Он тонок, но очень крепок, и он может убить под кайфом кого угодно. Он уже прошел тюрьму.
Я делаю шаг назад, потом еще один и предпочитаю убраться. Как можно быстрее. Мне всего 17 лет и я не готова обороняться. Хотя уже жила в состоянии обороны.
Через час обнаруживаю, что в доме бродит незнакомый бухой мужик. Он безобиден и не лезет ко мне, но мне всего семнадцать, я в тонкой и открытой шелковой ночнушке, а в доме три здоровых лба под кайфом. И двое из них, как я знаю точно (о, я это запомнила), способны убить.
Единственное, что мне приходит в голову, это пойти на кухню и взять столовый нож. Он не помог бы мне, но это было единственное, что мне доступно.
А потом отец начинает свирепеть и ломать дверь, за которой я - одна. Я, и мой компьютер, а в аське Алиса, единственная, которой я смогла что-то рассказать. Он ломает дверь и орет голосом животного. что он убьет меня. И я ему верю. Потому что четко понимаю, что сейчас он - может.
И во мне что-то ломается.

Потом меня вызволяет мой парень и его друг, мы пишем на него заявление и его забирают на сутки в обезьянник. Его могли бы продержать там месяц или хотя бы пятнадцать суток, за попытку нанесения физических увечий, но у него нет документов, что бы предстать перед судом. Его бумажник заложил его любимый сын, что бы купить себе наркотики и накачаться, а потом прийти в семь утра и смотреть на меня пустыми черными глазами. Мой брат говорит, что это мой парень, и именно поэтому отец свирепеет и теряет контроль.
Я понимаю, что спиртное стоит выше, чем собственная дочь. Несопоставимо выше.
Он проклинает меня.
Отрекается от меня.
Желает мне смерти и говорит мне это в лицо.
Спокойно.
И я спокойна тоже.

А потом я проваливаю первую летнюю сессию, потому что не способна была с ней справиться. И оказываюсь наедине с собой и непониманием, что мне все-таки делать.
Идет дождь, я в старых белых пумовских кроссовках бегу домой без зонта,
и понимаю, что я разучилась бояться.
Что после этого я уже не смогу бояться. Самое страшное предательство в своей жизни я уже пережила.

Это похоже на вылет пробки из бутылки шампанского. Оно стреляет, если его потрясти и попытаться открыть, и разбивает люстру. Или окно. Или выбивает глаз кому-то рядом.
Внутри это похоже на взрыв сверхновой.
Я взорвалась и выплеснулась, и не сумела больше собой управлять. Вы не можете остановить пену, пока не выйдет газ. Можно только дождаться, пока она утихнет. Я ждала год, сходила с ума и рушила свою жизнь по кусочку. Отламывая кусочки штукатурки с потолка в ванной. Отламывая себя от реальности. Ломая, подгибая реальность. Я пыталась себя спасти. Я дохожу до грани в своем восприятии мира, так, что я уже вижу другие измерения и начинаю читать чужие мысли. Каменные стены рушатся и я остаюсь с оголенными нервами. И пытаюсь замотать их синей изолентой.

Пена утихла и я в шоке оглядываюсь назад.
Мир для меня изменился настолько, что мне трудно себе это представить. И справиться с ним тоже. Это и есть умение менять отношение к объективному миру вещей.

Мне кажется, теперь можно найти пробку и закрыть бутылку. Потому что если ее допить, в ней ничего не останется. А мне нужно заполнять ее снова.
Смешно, но все это просто научило меня чувствовать - некоторые даже страшные вещи заставляют тебя жить.
Только иначе.

Существуют моменты, в которых хочется остаться.
Дни, которые назло не нужно отмечать красным в календаре.
Люди, которых хочется себе присвоить и которые, может быть, к счастью, никогда не станут твоими навсегда.
Что бы выйти из депрессии, надо всего лишь перестать быть серьезным. Начать по полной программе совершать глупости, смеяться над этим.
Что бы суметь избежать последствий своей собственной глупости, нужно совершить ее осознанно. Нарочно, зная, что так будет.
Дна не существует.
Носиться под проливным дождем весело только тогда, когда это было не специально. Я хотела взять сегодня зонт, но передумала, в очередной раз зря понадеявшись на постоянство погоды. Постоянство погоды себя оправдало, только мне не пришло в голову, что, если сегодня с утра лило стеной, то и потом вполне может повториться.
Это было смешно, и весело, и радостно, и до этого, и после этого,
потому что еще позавчера утром мне не хотелось жить и не было страшно.
Мне было никак.

Эмм, мне показалось, или я и вправду видела Ольгу в "Слава богу, ты пришел"?
%)

За окном дождь идет.
Вымотавшаяся - сил нет, как-то я устала от всех этих сетевых отношений, долгих разговоров по аське, чужих истерик и прочего,
у меня уже не хватает сил заглядывать в чужие окна и пытаться находить смысл в том, что за ними происходит.
В Питер зовут после сессии, а я как представлю, сколько мне нервов надо истратить, что бы, скрепя зубы, восстановить нормальное позитивное отношение к подруге, у которой я, по идее, должна жить - руки опускаются. Все бы хорошо, и человек мне ничего не сделал, и, казалось бы, даже любит, но эта ее любовь основана постоянно на каких-то четких представлениях о дружбе, которым я, довольно ветренная и не выделяющая никого специально по степени близости, никак не соответствую. Ей-богу, надоедает быть тираном и сволочью, на которую постоянно обижены. Мол, ты для меня такая самая близкая, я конечно, понимаю, что с твоей стороны это не так, но как ты могла?

Ох уж эти рационалы. Я не умею поддерживать накал страстей на должном уровне долго. Я как-то попробовала, и отходняк у меня идет до сих пор. Я не умею регулярно писать, звонить, спрашивать и рассказывать, сопереживать и помнить о чужих переживаниях, во всем быть на стороне человека и прочее. Раньше умела, уже не могу. Разучилась как-то. Более того, я уже давно не нуждаюсь в самом близком и распрекрасном друге, ради которого я готова пойти в геену огненную. У меня сестра есть.
И вообще, я подлая и лицемерная, я написала о ней открытый пост, буквально, просплетничала за спиной, я близко общаюсь с ее персональным врагом и гуляю с ним под ручку по Нескучному саду, пью пиво в песочницах, кушаю завтраки, им приготовленные, и по двадцать минут обнимаюсь с ним в метро на прощание, как будто мы с ним в разных городах живем. А у меня, блин, душа отдыхает - нам нечего и некого делить, даже друг друга. Так что мне даже возразить нечего, когда она мне по аське шипит нечто "иди к своей Еве, она тебе таких вещей не устраивает". А Ева не устраивает. Мы с ней сошлись на том, что обеим непонятно, почему считается в обществе, что если люди регулярно ругаются, это значит, что они любят друг друга больше, чем те, кто не выясняет отношений через раз.
Выскажи я ей это в лицо, получила бы очередное "ты можешь уйти, если хочешь" или "я больше не буду тебе навязываться".
Ага.

Скоро фея из Лондона прилетает.

Некоторые люди не любят, когда их трогают, а я
не люблю таких людей. Не могу с ними расслабиться просто - для меня доверие = прикосновение. Я пока к человеку не прикоснусь, не смогу понять, нравлюсь я ему или нет. Чувствую себя идиоткой, но на самом деле казалось бы, такая мелочь: человек не дал себя обнять или отнесся к этому равнодушно-снисходительно, мол, если хочешь - бери, конечно, мне пофиг, а для меня это хуже, чем если бы меня оскорбили. Впрочем, я бы даже сказала, что это и есть оскорбление, только невербальное. Если я сама не хочу прикасаться к человеку, это значит, что он мне сильно неприятен, и в голове бессознательно выстраивается точно такая же цепь насчет других людей.
Меня тут вчера одногруппница в щеку поцеловала на прощание - в первый раз за все те 8 месяцев, что мы общаемся, а я аж вся растаяла.
Меня обвиняют тут в ветренности и в том, что я слишком легко всех обнимаю-тискаю, даже полузнакомых людей, а у меня просто страшный тактильный голод. Это даже больше, чем просто голод, это способ ориентироваться в мире: если я не буду прикасаться к окружающим, я себя чувствую так, словно меня вроде как и нет. Окружающего мира не чувствую, типа, все не взаправду. А уж в том случае, если я человека не просто знаю, но еще и люблю - это вообще первое подтверждение, что между нами все нормально. Успокаиваюсь сразу.

Поэтому самое болезненное воспоминание, связанное с несчастными любовями это не предательства всякие, а просто пару раз человек вывернулся у меня из рук при попытке обнять сразу после секса. Как по лицу ударили - унизительнее ситуации я себе не могу представить.

Это, говорят, от того, что родители недоласкали в деццтве.

Ехала домой, книжки с собой не было, потому развлекалась тем, что пыталась себе представить квадры в содействии. Чукча не соционег, чукча любитель соционеги, потому на Истинное Знание не претендует. Слегка стеб (ну ли не слегка). Критика приветствуется, однако прошу не относится к этому излишне серьезно )

Так вот. Допустим, гуляют Дон и Роб по яблоневому саду, оставленному в наследие потомкам предками из дельты, обсуждают научные теории, никого не трогают, и тут Дону на темечко сваливается яблоко. Ну, ветер был сильный, а в августе яблоки уже созревают и падают, если их не собирать, так что ничего необычного. Однако, очнувшись после удара, Дон вдруг понимает, что изобрел вечный двигатель. Роба, простоявшего возле Дона все то время пока тот не пришел в сознание, и раздумывающего над очередной своей научной теорией в пяти томах с переизданием, возвращает на землю шум, производимый прозревшим Доном, он прислушивается, проникается и начинает лихорадочно записывать, намереваясь поработать еще и над этим и привести все к научному основанию.
Спустя некоторое время прибегают обеспокоенный долгим доновским отстутствием Дюма и просто занимавшийся тут недалеко катанием на роликовых лыжах Гюг, с которым Дюм столкнулся по дороге. Дон делится идеей еще и с ними, Роб при этом маниакально помахивает конспектами и Гюг решает устроить по случаю торжество. Он вообще планировал устроить вечеринку, а тут такая оказия. Дюм вдохновляется и уходит печь плюшки для пикника, а Гюг обзванивает знакомых и развешивает фонарики.
На запах плюшек прибегает Есь (как же плюшки-то пропустить), за ним притаскивается ревнивый Жук, которому плевать на плюшки, а Еся из виду упускать нельзя, а то потом ищи-свищи ветра в поле. В ожидании плюшек Есь слушает вдохновленные доновские речи и проникается, правда, сам еще пока не зная чем, одалживает листочек у Роба и начинает писать высокую прозу футуристической направленности о судьбе вечного двигателя в городах будущего. Скучающий Жук на пару с Гюго активно двигает столы и таскает стулья. Есь, нуждающийся в похвалах, робко звонит поделиться с Гамлетом, Гамлет, услышав про вечеринку и высокую прозу, активирует Макса вызвать лимузин, увлекается сборами и бросает трубку.
Есь, не получивший внятного одобрения от кинувшего трубку Гамлета, идет к Жуку жаловаться. Жука, уже закончившего к тому времени таскать стулья и нуждающегося в активности, начинает злить такое неуважительное отношение к своей собственности (к Есю, т.е), он достает винтовку и строит всех проходящих мимо в ряд, обещая расстрел каждому, кто не проникнется гениальным творением Еся.
Приезжает Гамлет в лимузине. Макс, приехавший постольку, поскольку Гамлет устроил ему скандал, открывает ему дверь, Гамлет делает уже из одного своего выхода шоу и собирает толпу зевак. Макс под шумок смывается в компанию к Дону и Робу, Жук заодно берет под прицел и собравшуюся на Гамлета толпу. Толпа в принудительном порядке начинает активно развлекаться есевской прозой и театральными постановками Гамлета, Макс почитывает робовские конспекты и что-то записывает, раздумывая, какую из этого можно извлечь пользу, Дюм раздает плюшки, а Гюг становится за диджейские вертушки.
На уже большую тусовку прибегает по приколу Нап, притащив заодно за шкирку саркастично бурчащего Бальзака, вместе с ними за компанию и ради вероятной наживы приходят Джек и Драйзер, следящий за тем, что бы с Джека не свалилась шапка, нечеловеческими усилиями нацепленная на него в последний момент. Нап активно подключается к постановкам Гамлета и декламированию прозы Еся, Бальзак скептично оглядывает Жука с винтовкой и толпу, оценивает свои шансы на "безудержное веселье" и решает выбрать общество Дона, Роба и Макса. Джек отбирает у Дюмы плюшки и начинает их продавать, заодно собирая плату за вход на мероприятие. Драйзер увещевает Жука сдать оружие, Жук сопротивляется, толпа продолжает принудительно развлекаться.
Через некоторое время Бальзак, выслушавший теорию Дона и прочитавший краткий максовский конспект конспекта Роба с дополнениями, начинает так же проникаться и вносить в идею коррективы. Дон, оскорбленный критикой своей идеи, начинает громко спорить, на шум прибегает Джек, у которого уже закончились плюшки, билеты на постановки Гамлета и копии высокой прозы Еся, теряет при этом шапку и подключается к беседе, раздумывая, как бы еще и на этом срубить бабла, придумывает, однако теряется, не в силах уговорить распаленных спорщиков продать ему конспекты. Драйзер оставляет в покое уже почти сломленного Жука и прибегает с запасной шапкой для Джека. Нацепив на последнего шапку, Драйзер заодно выясняет в чем дело, читает мораль о вреде ссор и заодно уговаривает таки продать Джеку конспекты и патент на идею. Утомленные моралями, Роб, Дон, Макс и Баль отдают конспект почти за бесплатно, лишь бы отвязался, и продолжают демагогию. Джек, воспрянув духом, бежит делать копии и встречает по пути Гексли, охочего до всяких креативных новинок. Продает тому первую копию со скидкой в 0, 5 % как первому покупателю и бежит дальше. Гексли, вдохновленный тем, что он успел первый, притаскивает конспект домой и начинает по инструкции собирать вечный двигатель, прямо перед носом у Габена, который валяется на диване и мирно смотрит телевизор, отдыхая от рабочего дня. Через некоторое время Габена начинает утомлять мельтешение Гексли перед носом, аханье, оханье и всплескивание руками, и, когда вечный двигатель начинает подозрительно дымить и стрелять искрами в свежевыбеленный потолок, он отбирает у Гексли конспект и инструкции, и собирает его за полчаса сам. В то время, пока он его собирает, у него появляется идея о том, как можно использовать вечный двигатель в быту, но, поскольку ему слишком лень налаживать массовое производство, он звонит Штирлицу и передает это ему. Штирлиц, скучающий без работы, скупает у Джека все инструкции и необходимые материалы, арендует помещение, оборудование, нанимает работников и поручает Достоевскому вести финансы и бухучет. Достоевский, польщенный тем, что ему поручили такое важное дело, старательно следит за порядком и заодно за моральным и психическим благополучием всех находящихся под жесткой муштрой Штирля работников. Так как спустя некоторое время Дост все больше и больше начинает отвлекаться на исследования психических свойств, проблем и противоречий рабочего класса и написание на эту тему очередного романа, Штирль нанимает на его место Джека и убегает завоевывать рынок страны.
Вечный двигатель прочно входит в быт простых обывателей.
Спустя некоторое время Дон и Роб снова идут гулять в яблоневый сад, оборудованный вечно работающими удобрителями почвы, накопителями солнечной энергии и распрыскивателями яда от насекомых вредителей.

Крем Бонжур с ароматным хреном - это весьма, весьма концептуально. Да.
Этой весной я свихнулась и начала красить ногти ярко-красным лаком. У меня колет в кончиках пальцев и очень хочется кофе, и жирных сливок, и еще можно круассан свежий или чизкейк. Как жаль, что я живу не во Франции, и не могу утром снисходить до кафе в доме напротив, что бы позавтракать, выкурить утреннюю сигарету и почитать газету. Хотя, кажется, газеты за завтраком это больше мужская привилегия. Но я бы их читала, и рисовала на белых-белых салфетках шариковой ручкой, в то время как телефонная трубка желала мне доброго утра. Я бы жила одна, потому что завтракать в кафе, когда у тебя есть кто-то еще - слишком глупо и обременительно в расходах, на то существуют сытные семейные завтраки, можно даже не в постель, а просто на стол.
Я бы жила одна, ездила до работы пару остановок на метро и пятнадцатиминутную прогулку в парке, кормила бы кошку, пугала голубей и писала бы в блоге с рабочего места, какой мой начальник все-таки козел. Или наоборот. А, может быть, игралась бы в таинственного виртуала, заводила кучу знакомств и никогда, ни при каких обстоятельствах не пересекалась с другими блоггерами в реальности. Вечером в пятницу я бы шла в клуб, что бы обстоятельно развеяться от кормления кошки, начальника и виртуального общения, у меня была бы пара или тройка почти подруг, из тех, что так любят вышагивать ровненько на шпильках и красить ногти ярким красным лаком.
Кажется, я отвлеклась.
Хорошо вот так прийти и нагло взять свое. Никто даже не сопротивлялся, хотя заинтересованности во всем этом так же не проявляет. Никто - это молоденький доктор-кардиолог, всего на год меня старше, но каким-то непонятным мне образом уже успешно продвигающийся вверх по карьерной лестнице. Роман наш протекает медленно и лениво, никто никого не любит и даже не думает рыдать по ночам. Так, для галочки. Недавно взяла у него номер аськи, сижу, жду ответа, но ответит он мне только на следующей неделе, ибо это он, а не я, снисходит до завтрака в ближайшем буфете и сидит в сети с работы. У меня ее официально как не было, так и нет, сам себе начальник и голова. Даже обидно, не жаловаться же на себя, что я каззел. А то, что бумажки развожу - это так, что бы дома не сидеть.
Смешно и на самом деле это должно быть грустно. Но я ни капли не.

Этой недозимой на счету три доллара, одна тяжелая прошедшая болезнь, одна не до конца закрытая сессия и полторы прошедшие любови. Чизкейк по понедельникам, средненький каппучино в кофейне 14го февраля в 23:45 в одиночестве, не в память о ком-то и даже не от грусти, просто хотелось кофе после молодого паршивого Ганнибала (о, этот мужчина в "Молчании ягнят"!), за соседним столиком сидела с крашеным блондином Юля Кузьмичева (о, я все еще помню ее фамилию), но вполне вероятно, что она меня не узнала, блондин со спины был страшен, с лица я его не видела.
Мне звонит подруга из Питера по вечерам, и, пока я валяюсь на диване посреди разобранных одеял, растрепанная и уже почти спавшая, смеется надо мной, кошка лезет в трубку и на грудь, мурчит, топчется лапами и выпускает когти, я ее гоню, потому что устала,
и вот так я устаю от людей, которые меня любят, и они от меня тоже устают,
а подруге недостаточно моих к ней теплых чувств, она ведь любит совсем иначе, чем я,
и никак мне не верит, всегда грустно молчит мне на прощание, в ответ на мое "люблю".
Я не хочу видеть друзей раз в два месяца. Я не хочу к ним приезжать и ждать, пока они приедут - у меня никогда нет ощущения, что это реально, что это по-настоящему, а так все это маленькая такая игра на всех, театр теней.
Мой когда-то родной нервно курит, когда спрашивает у V. о моей личной, у него теперь снова есть своя маленькая наивная светловолосая, а мне слегка грустно, потому что я понимаю больше того, что хотела бы понять, и что он бы не узнал меня в той, что сейчас щелкает клавишами от скуки, и что я бы осталась бы тогда с ним, если бы мне не хотелось так сильно любви, другой любви, хотелось иметь свою светловолосую или брюнетку, хотелось покупать ей цветы и писать длинные письма, всегда стирая их до того, как отправить,
и я писала,
только цветов дарить не вышло.

Ах, меня всегда удивляла способность Гамлетов все воспринимать через себя. С одной стороны, это дает много понимания, а с другой - это ж сколько нервов надо, что бы вынести такой поток информации.

----

Сегодня ночью я отцу несла полный бред. Потом, когда уже успокоилась и пришла в себя. Фиг его знает, что он подумал, но он был так напуган вспышкой моей агрессии (читать - истерики), что, наверно, решил не сопротивляться уже на всякий случай. Забавно, он всегда так боится моих истерик. Сам задавит кого угодно, а меня - боится.
А с другой стороны, нечего было звонить мне в четыре утра, что бы поинтересоваться, почему у меня в комнате такой жуткий бардак.

Боже, как все это скучно.